Tags: Лукаши

Лукаши.

Лукаши в моей жизни были замечены только один раз. По наводке друзей там можно было наточить затупившиеся коньки и грамотно опиздюлиться.
В 2005 году я заканчивал техникум, по улицам бродила суровая петербургская весна со слякотью, сосульками и жирным химикалийным снегом, разъедающим кроссовки. Каждый будний день по серой дороге с наростами окаменевшей наледи я ездил на преддипломную практику в суровый поселок Лукаши, на завод «ЛОЗ-СЗМА», и каждое буднее утро из окна трясущейся по ухабам раздолбанной маршрутки видно было человека, ползущего в поселок не четвереньках.

Делать на практике было совсем нечего. Поэтому приходил я на завод с красными глазами и полным равнодушием. Крутил гайки, общался со Славой Спичаком, жалел малярш в покрасочном цехе и умилялся тому, что здесь делает одногруппница Лариса, которой чтобы приехать за этим счастьем в Лукаши из Петербурга, вставать приходилось около пяти часов утра и идти на развозку.
Завод был полным загнившим совком, с пустыми бутылками портвейна и водки в каждом скрипящем дверьми железном шкафу, с фикусами и ДСПшной облицовкий стен в управлении, с выдачей зарплаты через маленькое окошко с решеткой из арматуры, сделанной в виде солнца с лучиками. С забастовками монтажников, с парафиновой оберточной бумагой для кривых пластмассовых деталек, с дурацким радио в цеху сборки шкафов автоматики. Ну, и конечно же, непременным атрибутом советского завода – железной крутилкой на проходной, которая открывается только нажатием на педаль бабки-охранницы, сидящей в фуфайке в деревянной будке из листов фанеры среди цветов и кроссвордов.

На заводе мы играли в прятки на третьем этаже, бесхозном и ненужном, с выцветшим календарем 1992 года на облупленных стенах заброшенных лаборантских, с графиками и наблюдениями на пожелтевших страницах тетрадок, заполненных чернильной фиолетовой ручкой. Оттуда я чего только не вынес: целую стопку листов «Социалистические обязательства», всякие пробирки и колбочки, рамки и календарики, пленку на катушках, ну а папка мой до сих пор пользуется в гараже болтами, гайками и шайбами, я выносил их так, что на проходной однажды даже порвалась на рюкзаке лямка от тяжести. Всем пофиг же. Очередная забастовка.

И видя все это каждый день мне было совершенно не тоскливо, наоборот, мне было 19. Все ново и интересно, за полностью сгнившим забором завода виднелась речка Ижора, она здесь мелкая и течет очень шумно, спотыкаясь о камни, течет прямо ко мне в горячо любимый Коммунар, куда наши заводы, опустив в нее трубы, с воем выбросят тонны гадости. Мне было забавно наблюдать за очередной забастовкой, за женщинами, подсоединяющими проводки к автоматам питания, за пьяными слесарями и вечно матерящимся мастером. Там было совершенно нечего делать и даже наш начальник изощрялся, чтобы хоть как-то нас занять, заставляя то прикрутить изолятор в шкафу, то завернуть маленькие щиты, привезенные из покрасочного цеха в россиянскую грубую бумагу и перетянуть покрепче веревкой, словно коробку торта. Смешно было, как лаяла на нас в столовой повариха-кассирша, потому что мы «городские» и как дрались мы со Славой за суп Ларисы, когда она его не ела, потому что там картошка нарезана «не как людям».

А однажды у местного сутулого старожилы Петрвича случился юбилей, а ему было ооочень за пенсию. Петровича поздравили и даже отпустили пораньше домой, отправив на директорской Ниве. Не удивлюсь, если Петрович живет в Петербурге, потому что почти все эти люди, бастующие, усатые, с картофельными мордами и алкозагаром, усищами и махоркой в зубах, живут в Петербурге и приезжают сюда на развозке-ПАЗике.

Так я проводил свой день, ну а ночью я делал все, чтобы прийти на завтра с красными глазами. У меня не было ничего, поэтому я пил, тусил и развлекался.
Это безбашенное время клубов «Молоко», «Пятница», всяких андеграундов в районе Ладожской и Приморской, названия которых я сейчас и не вспомню. Вокруг был снег, многоэтажки тускло подмигивали квадратами окон, на скамейке обязательным атрибутом красовался снаряд «сиськи дряни», а в руке замерзал пластиковый стакан или бутыль с пивом. Все это очень доставляло и торкало, потому что было очень хорошо, задорно и весело, и самое главное поджимало, а оттого становилось грустно и хотелось окунаться в новые скамейки с пустословием с утроенной энергией и новыми возлияниями. Похмелья у меня в ту пору тоже почти не было, хотя пил я уже как приличная скотина.

Место под названием Лукаши продлилось в моей жизни с конца февраля по май. В мае Лукаши расцвели, ползающий мужик по утрам все так же полз в сторону поселка, ну а мы получили по листу «а-четыре» с печатями об отличном прохождении практики, сели в машину друга и все уехали на подготовку к госэкзаменам в техникум.
А Лукаши остались:
Collapse )